Новый конкурс на тему Родина. Смотрите положение

Всемирный союз деятелей

искусства

 

 

 

Свой мир построй. Сам стань творцом. 

А нет - останешься рабом

                                                    (З.Рапова)

Современная литература.  Галерея Златы Раповой
16 марта 2009
Сокровище скифов
 

  

       Она – женщина! Шикарная женщина! Стройная блондинка в туфельках на высоких каблуках, совсем не похожая на людей своей профессии. Овальное личико с ямочками на щеках мягко обтекали золотистые локоны, чуть-чуть не достигая узких плеч. Взгляд ясный, умный и немножечко надменный, как у сильной и властной женщины. Нос прямой, гордый, по-настоящему королевский. Узкое облегающее платье цвета свежей сирени подчёркивает идеальные формы: небольшую грудь, крутые бёдра и длинные загорелые ноги. Одним словом глянцевая обложка модного журнала только в натуральную величину и живая.
       Я... Таких как я полным полно в каждом населённом пункте нашей необъятной родины. Мне под сорок, рост выше среднего, слегка полноват, в меру волосат, не то чтобы очень умён, но и не глуп, образование на лбу – все десять классов вечерней школы. Одет нормально, как все, чья заработная плата не превышает социальную корзину. Встречные девушки при виде меня в сторону не шарахаются, но и на шею не прыгают. Вообщем, среднестатистический ничем не выдающийся мужчина.
       Почему она выбрала меня? Не знаю. Просто подошла и сказала, что я именно тот, кто ей нужен. Сначала я не поверил, но когда она сказала, что я создаю впечатление порядочного человека, человека, которому можно доверять, я согласился. Согласился не потому, что она была права, а потому, что других предложений на текущий момент у меня не было.
      Я смотрел на неё, а она стояла, вся такая воздушная и не досягаемая, и пролетающие по проспекту автомобили обдавали её вредными выхлопными газами. Мне захотелось тут же взять её за руку и отвести подальше от дороги, под сень облезлого тополя, где торговала первыми летними цветами толстая бабушка в белом платочке, но я не осмелился. Я влюбился в неё с первого взгляда, едва заметил среди волнующейся на остановке толпы, и потому боялся не только прикоснутся к ней, но даже заглянуть в светло-голубые влекущие глаза, слегка прикрытые чёрными густыми ресницами. Я скромно потупил взор, как нашкодивший школьник, и переминался с ноги на ногу. К счастью, она сама взяла меня под руку (отчего я взмок, словно целый день бежал по пустыне) и отвела под тот самый тополь.
       -- Вы действительно согласны? – переспросила она своим бархатным голосом, и я снова закивал головой, подтверждая только что данное слово.
       Тут у читателя может возникнуть мнение, что я недалёкая трусливая посредственность, живущая по принципу: ничего не знаю – моя хата с краю, и что любая понравившаяся женщина может мной полы тереть. Отнюдь! Я очень смелый и решительный человек с большим чувством гордости и тягой к сепаратизму. Просто эта блондинка произвела на меня такое сильное впечатление, что я пока не мог собрать в кулак всю свою могучую волю и противостоять её колдовским чарам. Но я смогу, я обещаю, и уж тогда!..
       -- Хорошо, - подвела она итог нашему соглашению. – Идите за мной.
       Ушли мы не далеко. Любовь всей моей жизни оказалась не местной, она жила в гостинице, находившейся в пяти минутах ходьбы от той остановки, где мы познакомились. Моложавый портье с завистью и подозрением осмотрел меня с ног до головы, однако не нашёл ни одного мало-мальски подходящего повода, чтобы придраться. Я всегда говорю, что докопаться можно и до столба – не там стоит, но портье, по всей видимости, этого не знал, и потому я прошёл мимо него с высоко поднятой головой.
       Мы поднялись на седьмой этаж и по узкому коридору, застелённому дешёвой ковровой дорожкой, дошли до дверей её номера. Пару минут она искала ключ в своей крохотной сумочке, нашла, наконец, и отомкнула замок.
       Номер оказался не вот какой ахти, но всё же приличный: с широкой кроватью, тумбочкой, телевизором, стеклянным столиком и двумя стульями. Я сел на указанный стул, а она позвонила в ресторан и заказала кофе, из чего я сделал вывод, что разговор предстоит долгий.
       Мне всегда казалось, что красивые женщины созданы богом лишь для того, чтобы облачаться в модные платья, носить дорогие украшения, морщить носик при виде сереньких кобельков вроде меня и пудрить мозги кобелькам побогаче. Вообщем-то, так оно и есть на самом деле, но в этот день я узнал, что кроме этого они могут заниматься и другими делами. К примеру, искать затерянные сокровища. Это открытие настолько поразило меня, что какое-то время я был в состоянии лишь слушать, но не говорить.
       На улице она сказала, что хочет сделать мне серьёзное предложение относительно весьма интересной и хорошо оплачиваемой работы и если я готов выслушать её, то должен последовать за ней. В силу сложившихся обстоятельств я был не в состоянии отказаться, хотя куда она могла завести меня и что в итоге из этого могло получиться я не знал. Я последовал за ней как телок за мамкой и в результате понял, что некоторые красивые женщины думают не только о деньгах и шмотках, но и о чём-то другом, сферы личного благополучия совсем не касающегося.
       Сначала она представилась. Звали её Люба. Люба – Любаша – Любовь, иного имени и ожидать было трудно. Как же ещё должно звать такую красавицу? Она села на стул против меня, заложила ногу за ногу, вводя меня в ещё большее смущение, и вкратце обрисовала ситуацию. Вкратце – это минут на двадцать. За это время официант успел принести заказанный кофе, а я успел выпить три чашки и съесть все бутерброды к этому кофе полагающиеся. Любаша (именно так я стал называть её про себя) к бутербродам не прикоснулась, а свою чашечку опустошила едва наполовину, так что я ел, пил и слушал за двоих. Ситуация оказалась и простой и сложной одновременно. Простой – потому что надо было отправиться в один маленький городок и найти одну маленькую вещь, заработав на этом десять тысяч американских рублей. Сложной – потому что где эта вещь находиться она не знал, предстояло всё выяснять на месте. К тому же имелся конкурент, влиятельный и предприимчивый.
       Любаша сразу предупредила меня: если я готов помочь ей, то на сборы у меня не больше двух часов, если я отказываюсь, то всё, что я от неё услышал, я должен позабыть. Позабыть такую женщину было выше моих сил, и поэтому я отправился домой собирать вещи. В городе меня ничто не держало. Семьи не было, работы не было, друзей тоже почти не было, так что в путь я отправлялся с лёгким сердцем.

       Поезд мерно выбивал барабанную дробь, а мы сидели друг против друга в отдельном купе и болтали. Она сменила платье на белую блузку и джинсы, а в уши вставила маленькие золотые серёжки с красными камушками. Денег у неё было немерено, это я понял сразу. Те десять тысяч зелёных, что она пообещала мне за помощь, были для неё каплей в море. Но теперь, по прошествии нескольких часов, меня интересовал не её банковский счёт, чужие деньги не моё дело, а то, зачем я ей нужен. Именно я. Как я уже говорил, какими-то особыми качествами – атлетическим телосложением, шустрыми кулаками, метким глазом – я не страдал. Обычный дядечка средней наружности. Я так её об этом и спросил, но она лишь улыбнулась и перевела разговор в деловое русло.
       Самое время. Я согласился на предложение абсолютно незнакомой мне женщины, ехал в город Замухрынск, тешил себя надеждами на скорое богатство и любовь, но так и не знал, что же именно мне предстоит делать. Она объяснила. Всё оказалось проще пареной репы, если такое вообще возможно. Любаша совершенно непринуждённо поведала мне, что приходится дочерью какому-то московскому коллекционеру-антиквару, имя она не назвала, закончила археологический факультет МГУ и теперь работает на папашу. На месте того самого города Замухрынска или где-то рядом некогда находилась столица скифского царства, и всё, что нам следовало сделать, это отыскать какую-то древнюю скифскую книгу, якобы принадлежавшую царю Мадию, а так же всякие там ритуально-символические вещи: плуг, ярмо, секиру и чашу. Понизив голос до шёпота, Любаша рассказала мне, что в центре города, на высоком кургане, располагался храм великого бога, очень сильного и злопамятного. Царь давно почил в бозе, и все его регалии хранились именно в этом храме. А по преданию тот, кто ими владел, тот правил миром. Любаша призналась, что в подобные условности не верит, но реликвии сами по себе должны представлять весьма большую ценность, как в смысле науки, так и для коллекционеров.
       Рассказ получился занимательный, всё одно что сказка на ночь, и я готов был без расспросов принять его на веру, если бы не одно обстоятельство. Любаша так и не сообщила мне каким образом она получила информацию о книге и всём ей сопутствующем, а это наводило на мысль о криминальной подоплёке дела. С криминалом я старался не связываться и тут же выдал ей свои подозрения. Я вообще по характеру прямой, что в голове, то и на языке. Многим моим знакомым это не нравиться, и может быть, именно поэтому я до сих пор так и не женился, но тут уж ничего не поделаешь: горбатого могила исправит. Честность – это у меня наследственное.
       Узнав о моих сомнениях, Любаша рассмеялась. Смех у неё был приятный, заразительный, но сомнения мои он не развеял. Тогда Любаша приложила ладонь к левой груди и поклялась, что никакого криминала здесь нет и что она сама является ярым поклонником нашего родного российского законодательства.        Последний раз я верил женщине на слово ещё в детсадовском возрасте, но всё же сделал вид, будто она меня убедила, тем более, что прыгать на ходу из поезда и идти пешком по рельсам до самого дома в мои планы не входило. А стало быть – я остался и целиком и полностью вверил своё будущее в её тонкие руки.
       С историей древних цивилизаций я был знаком слабо, в рамках школьной программы, но такие слова как «золото» и «скифы» слышать мне доводилось. Раскладывая на столике консервы, колбасу, сыр и всё прочее, что запасливые люди берут с собой в дорогу, Любаша пыталась восполнить мои пробелы и, надо отдать ей должное, она сумела пробудить во мне тягу к знаниям. До сегодняшнего дня я знал, что скифы некогда проживали на территории между Уральскими горами и Дунаем и вроде бы как являются нашими предками. Честно говоря, я особо не вдавался в вопрос происхождения славян, однако рассказы Любаши меня заинтриговали. Примерно через час я уже знал, что скифы были вполне образованным народом, весьма воинственным и с хорошим чувством юмора. Древние греки сохранили их для потомков в образе кентавров, что в буквальном переводе означает лошади-быки, а в иносказательном – всадники из Тавриды, то есть из Крыма. Тогдашние обитатели Греции славились своим умом и справедливой оценкой соседних народов, и фигура кентавра Хирона в их мифологии выглядит весьма впечатляюще. Даром что тот являлся воспитателем Ясона, Тесея, Ахиллеса и Асклепия.
       Но это всё легенды, хотя и рождённые из реальных событий. Забравшись на свою полку, я долго под стук колёс рисовал в воображении это мифическое племя. Перед глазами почему-то витала фигура высокого сурового на вид мужчины среднего возраста с длинными светлыми волосами, зачёсанными назад. Голубые, чуть прищуренные глаза разглядывали меня с вниманием человека умного и привыкшего повелевать. Сильные узловатые руки, скрещенные на груди, от запястий до широких плеч украшала татуировка. Что именно изобразил древний художник на его руках, я разобрать не мог, но мне казалось, что узоры были не простые и несли в себе глубокую смысловую нагрузку. Мужчина улыбался уголками тонких губ и что-то говорил. Сначала я ничего не мог разобрать, но потом сквозь размытую завесу времени пробилось несколько слов:
       -- Даниил, вставай!
       Даниил – это я. По крайней мере, так зовёт меня мама, когда чем-то недовольна. Я открыл глаза и увидел, что в окно заглядывает любопытное утреннее солнышко, а надо мной склонилось прекрасное личико Любаши. Она осторожно трясла меня за плечо и шептала:
       -- Даниил, вставай!
       Видимо, я уснул, хотя спать вовсе не собирался, ибо спать, когда на соседней полке лежит женщина твоей мечты, невозможно. Но я уснул, самым беззастенчивым образом, и мужчина с татуировками был всего лишь моим сном.
       -- Доброе утро, - улыбнувшись, сказала Любаша. В ответ я прохрипел что-то неразборчивое и натянул одеяло на голову. Мне хотелось, чтобы она подольше не убирала своей руки с моего плеча. Прикосновение её тонких пальчиков доставляло мне огромное наслаждение, и я хотел, чтобы это длилось как можно дольше, желательно вечно. Однако Любаша оказалась девушкой с характером.
       -- Вставай и иди умываться. У тебя десять минут, иначе останешься без завтрака.
       Оставаться без завтрака я не хотел, и потому пришлось вставать.
       В тамбуре перед туалетом скопилась небольшая очередь: полная женщина с ноющим ребёнком и бородатый старичок в очках с намотанным на голове в виде тюрбана полотенцем и орденской планкой на потёртом пиджачке. Пока женщина мыла своего сопротивляющегося отпрыска, старичок пристал ко мне с расспросами. Дескать, откуда ты, сынок, и куда путь держишь. Вообщем, обычные вопросы для его возраста. Когда пенсионерам делать нечего, они расспрашивают всех и обо всём, чтобы как-то развлечься, хотя, признаюсь честно, на пенсионера он не очень-то походил, слишком уж шустрый для изломанного жизнью и скудной пенсией дедули.
       Любаша предупредила меня ещё в первый день, чтобы я держал язык за зубами и ни в коем случае не делился ни с кем целью нашего путешествия. Я отбивался от старичка как мог, ибо не в моих правилах отмахиваться от тех, кто когда-то с оружием в руках защищал моё будущее от немецко-фашистских захватчиков. Старичок попался напористый, и я едва не проговорился. К счастью, тётенька вскоре закончила мучить ребёнка, а старичок сделал мне любезность, пустив к умывальнику без очереди. Наверное, в извинение за назойливость.
       Умывшись и кое-как соскоблив с щёк суточную щетину, я вернулся в купе. Поезд летел навстречу неизвестности, а Любаша накрывала наш маленький столик. В бумажных тарелочках дымились свежеподогретые сардельки в обрамлении жареной картошечки, в центре стояла бутылочка кетчупа, лежал пучок зелёного лука и ржаной хлебушек. Я попробовал было догадаться, где Любаша добыла всё это богатство, но голод не тётка, и я отложил разгадку этой загадки на потом. В будущем ей ещё не раз предстояло удивить меня.
       Любаша не зря торопила меня с завтраком. Едва я успел очистить свою тарелку, как поезд резко затормозил, и Любаша сказала, что мы приехали. За окном красовалось ядовито-жёлтого цвета здание вокзала, необыкновенно похожее на затаившегося в засаде тигра. Это впечатление усилилось, когда мы вышли на перрон. Из пасти тигра, в смысле из дверей вокзала, выпорхнула рота бабушек с вёдрами и корзинами и принялась охмурять нас всевозможными огурцами, квашеной капустой и клубникой. Каждая бабушка словно клык со своей болью. От овощей и фруктов мы отказались, а вот против полторашечки парного молочка от настоящей живой коровы устоять не смогли. Любаша заплатила требуемый червонец, и я сунул бутылку в сумку.
       Город, куда мы приехали, назывался Березовск. Самый обычный городок российской глубинки где-то в задонских степях, небольшой, немолодой, ни чем не примечательный и ни на что не претендующий. Откуда он взял своё название, я так и не понял. Всюду, куда только проникал мой взгляд, росли какие-то пыльные кусты, чахлые акации, пара кривых тополей – и ни одной берёзы. Возможно, в далёкой-далёкой древности здесь росла какая-нибудь берёзка, одна единственная на всю округу, но к описываемым событиям от неё и следа не осталось, так что город своему названию не соответствовал. На месте местного населения я бы переименовал его в какой-нибудь Тмутараканск или, на худой конец, в Захламлёнск, дабы не вводить в заблуждение редких приезжих.
       Но продолжим. С вокзала мы направились в гостиницу, благо идти было недалеко. Гостиница – это название громкое. По указанному бабулькой-молочницей адресу стоял покосившийся двухэтажный барак типа клоповник с удобствами в конце коридора, над покосившейся дверью которого висела яркая вывеска на английском языке:

                                               «Hotel «Berezovsk»

       Чуть ниже мелкие русские буквы поясняли: муниципальное предприятие города Березовска.
       От одного только вида этого «муниципального хотэля» мне захотелось впасть в истерику. Создавалось впечатление, что построен он сразу после всемирного потопа и с тех пор ни разу не ремонтировался. Не знаю, пользовались ли иностранцы данным предприятием, если они вообще когда-либо здесь бывали, но даже привыкшему ко всему русскому человеку оно казалось неприемлемым. Однако за неимением лучшего приходилось довольствоваться тем, что есть.
       Мы вошли. Тусклая лампочка без абажура едва освещала длинный холл, и мне не сразу удалось разглядеть пятнистые обои на стенах и вытертую до основания ковровую дорожку на полу. Когда глаза мои привыкли к темноте, в дополнение ко всему этому я заметил в дальнем углу квадратную стойку, а за ней толстого портье лет шестидесяти в клетчатой рубахе. Портье читал газету и при нашем появлении даже не удосужился оторвать глаз от её мятых страниц.
       Всем своим видом я пытался показать Любаше, что гостиница совершенно не достойна того, чтобы в ней поселилась такая прекрасная женщина как она. Будь моя воля, я бы близко не подошёл к этому бараку; найти в городе съёмную квартиру или комнату, думаю, не так уж и сложно. Однако в этом путешествии финансовой стороной дела командовал не я, и потому Любаша, не обращая внимания на мои ужимки, уверенно продефилировала к стойке.
       -- Здравствуйте, свободные номера у вас есть?
       Портье наконец-то соизволил оторваться от газеты, и посмотрел на нас поверх очков. Лицо его приняло такое выражение, как будто увидел сумасшедших.
       -- Есть, - после минутного молчания утвердительно кивнул он.
       -- Тогда будьте любезны что-нибудь со свежими простынями и без тараканов, - мило улыбаясь, сказала Любаша. – Ужас как боюсь тараканов.
       Портье перевёл взгляд на меня.
       -- А вам?
       -- А мне можно с тараканами. И с кроватью, если не затруднит.
       Портье оказался человеком серьёзным и сарказма нашего не понял.
       -- Тараканов не обещаю, не прижились. А вот кровати и всё остальное имеется.
       Он положил на стойку два ключа с номерками из линолеума, потом достал пухлую тетрадь и, поправив очки, сказал:
       -- Паспорта, пожалуйста.
       Зарегистрировавшись, мы поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице и разошлись каждый в свой номер. К счастью, номера находились напротив друг друга, так что далеко расходиться нам не пришлось.
       К моему удивлению номер оказался очень даже неплохим. Не вот какие хоромы, но вполне приемлемо: кровать с железными шариками, чёрно-белый телевизор на тумбочке и столик у окна. На стене ещё висело старенькое радио, но как я не вертел ручку настройки оно не издало ни звука. Телевизор, кстати, тоже не работал, ну да бог с ним, и без него жить можно.
       Я бросил сумку в угол и как был в одежде бухнулся на кровать. Металлическая сетка отозвалась жалобным стоном, но я проигнорировал его, ибо на ближайшие несколько дней официально становился хозяином этой кровати и мог делать с ней всё что хотел. Да и не стоны меня сейчас волновали. Вот уже в который раз за прошедшие сутки я вновь принялся рассуждать: кто есть я и почему именно меня выбрала Любаша для поисков каких-то там артефактов. Ведь, говоря по совести, мужиков вокруг было полно, и мужиков гораздо более привлекательных и состоятельных, нежели я.
       Всякие там слова о том, что я создаю впечатление порядочного человека, меня не устраивали. Слова они и есть слова. При желании их можно вертеть по всякому. В какой-то момент у меня мелькнула шальная мысль, будто бы я понравился Любаше, может даже она втрескалась в меня по уши и как женщина неординарная решила подобным образом познакомиться со мной поближе, узнать, так сказать. Но я тут же отбросил эту мысль прочь, ибо поверить в то, что такая яркая женщина могла заинтересоваться таким блёклым мужчиной, было трудно, почти невозможно. Подобные вещи случаются лишь в любовных сериалах, да и то не часто.
       В основе всех любовных отношений человека лежит корысть. Мы желаем овладеть либо предметом наших вожделений, либо тем, что у этого предмета имеется. Данная формула равно относиться как к мужчинам, так и к женщинам, и если учитывать, что внешне я не очень выразителен, а за душой у меня ничего не имеется, то интерес Любаши ко мне был основан на чём-то другом. На чём именно, мне, видимо, ещё предстояло выяснить. Дай бог, чтобы это не так сильно ударило по моему самоуважению.

       Остатки этого дня и весь следующий мы посвятили осмотру города и его окрестностей. Как я уже говорил, город располагался в степной зоне Российской Федерации, где, по предположениям историков, проживали скифы, наши непосредственные предки. Красивым город назвать было сложно. Большая часть домов представляли собой разбросанные в беспорядке приземистые мазанки как в мультфильме «Жил-был пёс», окружённые фруктовыми садами и овощными грядками. Со стороны казалось, что основатели города просто-напросто сгребли все дома в кучу, оставив между ними неширокие корявые проходы, именовать которые улицами язык не поворачивался. Лишь изредка над этим глиняным царством поднимались двухэтажные коробки вроде нашей гостиницы или кирпичные особнячки местной политическо-бандитской элиты. Атмосфера была пропитана колхозно-мещанским духом, который ко всему прочему лаял, кукарекал, мычал, звенел велосипедными звонками, пел под гармошку похабные частушки и сплетничал в очередях у магазинов. Я, конечно, несколько утрирую, но общее впечатление было именно таким.
       В центре города стояло монолитное мрачно-серого вида здание с гипсовой девушкой у парадного подъезда, своеобразное наследство коммунистической эпохи. В здании располагалась местная администрация, а так же милиция, прокуратура и суд. Жители города между собой прозывали его Пентагоном. Приглядевшись к нему повнимательней, я с чувством гордости отметил прозорливость русского человека, умевшего одним метким словом обозначить особенности какого-либо предмета. От здания исходило тяжёлое, враждебное простому человеку давление, от которого начинала болеть голова. Очень неприятное ощущение. Мы немного постояли, разглядывая его бетонные стены, и пошли дальше.
       В наших прогулках по городу я не видел никакой цели, кроме как чисто туристической. Любаша взяла с собой фотоаппарат и всё время щёлкала то старушек на завалинке, то копошащихся в дорожной пыли кур, то купающихся в прудике детишек. Пару раз она просила меня сфотографировать ее, и я с удовольствием сделал несколько снимков. Встречные мужчины не сводили с неё восторженно-похотливых взглядов, и чёрной завистью завидовали мне, счастливцу, имеющему право идти рядом с такой красавицей. Мне было приятно чувствовать эту зависть; объяснять им, что я имею на неё столько же прав, сколько и они, я не собирался. Я старался держаться как можно ближе к Любаше, и однажды мне удалось вскользь коснуться рукой её руки.
       Любаша слишком хорошо ориентировалась в хитросплетениях незнакомых улиц, и к концу второго дня у меня зародилось сомнение насчёт того, что она никогда раньше этих хитросплетений не видела. На мой как обычно прямой вопрос она пожала плечами и сказала, что в детстве занималась ориентированием и что у неё очень хорошая память. Я не поверил, но добиваться правды не стал, ибо если женщина не хочет говорить правду, то она её и не скажет. К тому же, какой-то хулиган бандитского вида ни с того ни с сего решил, что Любаша совсем не против с ним познакомиться, и всё моё внимание переключилось на него.
       На дороге заскрипела тормозами иномарка, и облако едкой пыли накрыло нас с головой. Покрытие городских дорог, за исключением центральных улиц, представляло собой жуткую смесь гравия, отбросов местного керамического заводика и песка, так что мы едва не задохнулись. Из машины вылез детёныш годзиллы (замечу – не самый маленький) сверкнул золотым ошейником и очень наглым образом уставился на Любашу.
       -- Привет, тёлка! Покатаемся?
       Сын годзиллы кивнул на свой новенький мерседес и злорадно оскалился. Наверное, подумал, что сказал что-то остроумное. Меня он не заметил, а если и заметил, то не придал значения. Как-никак я был ниже его на голову.
       Признаюсь честно: драться я не люблю и не умею. Я вообще считаю, что любой спор можно решить в тёплой дружеской беседе за чашкой чая или бутылочкой холодного пива, а кулаками машут лишь те, кто в детстве переел морковной запеканки. Им бы, бедненьким, её выплёвывать, а не давиться, но, видимо, пожадничали – отсюда неадекватное восприятие окружающего мира. Хороших слов они не понимают, а единственный аргумент, который может им что-то объяснить – бейсбольная бита. Оного инструмента у меня с собой, к сожалению, не было, потому пришлось занять стойку боксёра.
       -- Ехали бы вы своей дорогой дальше, товарищ, - предложил я этой ящерице-переростку, заранее понимая всю неприемлемость моего предложения.
       Годзиллёныш удивлённо завертел головой, отыскивая наглеца, осмелившегося раскрыть на него рот. Я так понял, что в этом городе он был большой шишкой, и мало кто осмеливался перечить ему. А, может быть, вообще никто не осмеливался...
       -- Это ты, комар, пищишь? – спросил он, наконец-то соизволив разглядеть меня.
       В долгу я не остался. Умирать так с музыкой.
       -- От комара слышу! – выдавил я фальцетом и зажмурился, прекрасно осознавая, что после таких слов очередного рассвета мне уже никогда не видать.          Но, видимо, бог сегодня был на моей стороне.
       -- Тебя как зовут, мальчик? – услышал я нежный голосок Любаши, и сразу почувствовал укол ревности. Со мной так нежно она никогда не говорила.
       -- Шурик, - обрадовано признался юный динозаврик, сразу позабыв обо мне.
       Я открыл глаза, но только для того, чтобы стать самым несчастным человеком в мире. Любаша едва не хлопала в ладоши, довольная тем, что этот ходячий кошмар обратил на неё внимание. Лучше бы я умер, чем видеть такое.
       Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Своей репликой Любаша лишь затуманила мозги этому чудовищу и, воспользовавшись всплеском его наивности, пальчиками левой руки легонечко потянула его за ремень штанишек. Уж не знаю, чего он там себе навыдумывал, если успел навыдумывать, но всё остальное заняло буквально долю секунды. Шурик вдруг резко подался вперёд и со всей силы налетел промежностью на острую Любашину коленку. Эффект – сногсшибательный! В том смысле, что Шурик согнулся пополам и, не разгибаясь, повалился на спину. Было интересно наблюдать, как улыбка медленно сползает с его лица, глаза расширяются, а рот судорожно хватает воздух, при этом очень громко клацая зубами.
       Продолжая мило улыбаться, Любаша чуть склонилась над ним и вежливо сказала:
       -- Когда станешь мужчиной – приходи. А пока отдыхай.
       Я говорить ничего не стал. Как человек впечатлительный, я живо представил себе то, что чувствует Шурик и понял, что слышать сейчас что-либо он просто не в состоянии. Не до того ему, родимому, чтобы обращать внимание на какие-то там слова.
       Оставив Шурика лежать возле мерседеса, мы пошли дальше. Любаша как ни в чём не бывало фотографировала окрестности, а я шёл и думал, что впредь надо держаться с ней поосторожней.

       Вечером по обыкновению мы зашли в местный ресторанчик, своим интерьером больше напоминающий совдеповскую столовку, перекусить. По тому же обыкновению, Любаша расплатилась за ужин, а я, под пристальным неодобрительным взглядом официантки, краснел и втягивал голову в плечи, чувствуя себя распоследним альфонсом. Вообще-то не в моих правилах жить за счёт женщины, но в данной ситуации эта женщина являлась моим работодателем и согласно договора должна была полностью содержать меня. Так что приходилось мириться и со взглядами официантов, и с неодобрительными репликами торгующих пирожками бабушек.
       За стаканом чая, Любаша вдруг протянула мне фотографию. Она ничего не стала объяснять, видимо, подразумевалось, что я сам обо всём догадаюсь. С фотографии на меня смотрел щуплый старикан-очкарик с круглой лысиной, седенькой бородкой-клинышком и длинным крючковатым носом. Милый старикан, хотя в выражении лица имелась какая-то хитринка. Мне показалось, что где-то я его уже видел, причём не так давно. Я покопался в памяти, но память молчала.
       -- Кто это?
       -- Конкурент. И весьма опасный. Наш сегодняшний Шурик в сравнении с ним – ангел безгрешный. – Любаша допила чай и поставила стакан на стол. – Зовут его – Отто фон Глыба. Немец русского происхождения. Его родители эмигрировали в Германию после революции. Увидишь где – беги не оглядываясь!
       Любаша говорила серьёзно, наверное, впервые после нашего знакомства, если не считать рассказа о скифах. Но с историей она вообще никогда не шутила. Я уже имел возможность убедиться, что игнорировать её советы не стоит, и потому поверил ей беспрекословно.
       -- Я видел его.
       -- Где?
       -- Не помню. Но то, что видел, факт. И не так давно. – Я ещё немного повертел фотографию в пальцах и вернул Любаше. – А на вид вполне безобидный, хлипенький такой. Щёлкнешь по носу – и развалиться...
       -- Даже не пробуй. Разорвёт как Тузик грелку.
       Я опять не стал спорить. Было бы из-за чего. Тем более что своё отношение к рукоприкладству я уже осветил.
       Мы сидели за угловым столиком у окна и хорошо видели, как оранжевый диск солнца прячется за домами. Вдоль дороги зажглись фонари, разгоняя начавшую было сгущаться темноту, птичьи трели заглушил рёв мотоциклов и глухой хрип уличной дискотеки. Мне доводилось бывать в таких городках, и везде они походили один на другой. Словно братья-близнецы. Те же танцплощадки, те же безбашенные мотоциклисты, та же атмосфера простоты и свободы...
       -- Почему ты всё-таки меня выбрала? – решился я задать терзающий меня вопрос.
       -- Ты опять об этом?
       По тону я понял, что уже изрядно достал её этим вопросом. Но уж очень мне хотелось знать правду.
       -- Опять.
       Любаша горестно вздохнула, лишний раз подтверждая мою догадку.
       -- Увидела тебя, решила, что честный человек. Вот и предложила.
       Где-то в глубине души я надеялся услышать другие слова. Дескать, ты мне понравился и всё такое... Что ж, не всегда нашим надеждам суждено сбываться.
       -- А в Москве ты никого найти не могла, пришлось в мой город ехать? Или в Москве таких олухов нет?
       -- Олухи везде есть. Просто тот, кого я наняла до тебя, решил дать волю рукам. Пришлось его успокоить и уволить. Ты, надеюсь, не из таких?
       -- Нет, не из таких. Ты вообще не в моём вкусе.
       Я соврал, но не потому, что разлюбил её или испугался быть успокоенным, а потому, что не в моих правилах приставать к женщине, которую я в качестве мужчины не интересую. Секс без любви, всё равно, что чай без сахара – горячо, но не сладко.
       -- Ладно, пойду спать. Ты идёшь?
       -- Посижу немного, - отказалась Любаша. – Мысли в порядок приведу.
       Уговаривать её я не стал. Мысли она в порядок будет приводить или что другое – не моё дело. Она женщина свободная и вправе поступать так, как считает нужным.

       Любаша разбудила меня чуть свет. По красноте в глазах и уложенным в пучок волосам я понял, что она так и не ложилась. Я сел на кровать, завернулся в одеяло, чтобы не смущать её наготой своего тела и принялся ждать объяснений.
       Любаша села на стул против меня и бросила на стол пачку фотографий.
       -- Здесь её нет!
       Я взял фотографии и не спеша проглядел их. Цветной плёнкой воспоминаний передо мной пролетел весь вчерашний день: белостенные мазанки, покосившиеся заборы, лица березовчан, гуси на обочине и даже скрючившийся посередь дороги Шурик. Всё выглядело вполне нормально и благопристойно.
       -- Кого нет?
       -- Приметы! – гневно выкрикнула Любаша.
       Она была расстроена, очень расстроена. Расстроенные женщины ведут себя неадекватно и могут быть крайне опасны. Я видел, как она расправилась с Шуриком, а ведь тогда она была в хорошем настроении. Так что я на всякий случай поплотнее завернулся в одеяло и поджал ноги под себя.
       -- Какие приметы?
      Любаша посмотрела на меня как на идиота, потом вроде как вспомнила, что я не при делах и поведала мне историю из далёкого прошлого своей семьи.     Оказывается летом 1942 года её дедушка, рядовой Советской Армии, воевал в этих местах. Линия фронта проходила тогда по западной окраине города, а ключевыми пунктами обороны являлись две высотки, находившиеся, соответственно, на юго-западе и к северу от города. Бои шли жестокие, немцы рвались к Сталинграду и с потерями не считались. Дедушка в составе артиллерийского расчёта находился на одной из высоток, на какой именно так и осталось тайной за семью печатями. На третьи сутки немцам удалось сломить сопротивление наших войск и двинуться дальше.
       Каким было продолжение и чем закончилась эта война рассказывать не буду, и так все знают, скажу лишь, что дедушка Любаши домой не вернулся. Пропал без вести где-то здесь. Однако незадолго до своего исчезновения, он прислал жене странное письмо. Письмо он послал не по почте, военная корреспонденция тщательно проверялась службой НКВД, а с оказией, через раненого друга. В письмо был вложен лист бумаги, исписанный арамейскими и греческими буквами, а в конце дедушка предупреждал, что если не вернётся, то пусть ищут слепого раба. Какой такой слепой раб и где именно его надо искать, дедушка не говорил ничего.
       Отец Любаши расшифровал послание. В нём говорилось о тех самых артефактах, ради которых мы сюда и приехали. Он несколько раз побывал в Березовске, но ничего не нашёл: ни дедушкиного Розеттского камня, с которого тот переписал скифский текст, ни точного места, где дедушка воевал. Теперь поисками решила заняться внучка.
       На мой взгляд, Любаша должна была посвятить меня во всё это с самого начала, а не корчить из себя полковника Исаева. Я ей так и сказал, на что она ответила, что хотела прежде убедиться в моей честности. Вид, дескать, бывает обманчивым. Что ж, в этом я был вынужден с ней согласиться. Многие мошенники выглядят приличными и честными людьми, взять хотя бы наше правительство, а вот она на данный момент выглядела весьма расстроено, и чтобы хоть как-то отвлечь её от тяжёлых дум, я спросил:
       -- А кто это «слепой раб»?
       Любаша пожала плечами.
       -- Скифы так называли своих рабов. Точнее зависимые от них народы. Самого понятия – рабство – в цивилизованном греко-римском или азиатском смысле у них не существовало. Рабы пользовались относительной свободой и считались кем-то вроде малых детей. По их понятиям человек, позволивший поработить себя, ещё не состоялся как личность и каким-либо поступком должен доказать окружающим, что вновь стал взрослым.
       -- А почему «слепой»?
       -- Не знаю. Геродот в четвёртой книге приводит одну легенду относительно этого понятия, что-то там про кобылье молоко, но к реальности это вряд ли имеет отношение. Геродот вообще большой выдумщик. Всё, что он слышал о скифах, он старался передать своему читателю буквально. К тому же, он имел очень приблизительное понятие о географии Великой Скифии, а сами скифы просветить его почему-то не захотели. Теперь вот учёным приходиться ломать голову, пытаясь разобраться в его описаниях.
       -- А поподробней об этой легенде можно?
       Любаша опять пожала плечами.
       -- Свежее кобылье молоко скифы сливали в деревянные чаны, а потом расставляли вокруг них слепых рабов и заставляли взбивать его. Почему именно слепых – непонятно. Сам Геродот рассказывает об этом очень туманно. Видимо таким образом он хотел изобразить скифов закоренелыми дикарями. Смотрите, мол, чем занимаются варвары, ради молока ослепляют ни в чём не повинных людей.
       Да, здесь было над чем задуматься, однако рассказ Любаши навёл меня на мысль, что таким образом скифы готовили кумыс. Я был немного знаком с процессом производства этого напитка, одна девушка из Казахстана как-то объясняла. Казахи точно так же разливают кобылье молоко по флягам и взбивают. Верхний слой идёт потом на изготовление особого сорта сыра, а из остатков получают кумыс. Но здесь была одна загвоздка: дело в том, что в данной местности кумыс не делали. Во всяком случае, со времён татаро-монгольского ига. Если дедушка при помощи выражения «слепой раб» пытался на что-то намекнуть... И тут меня осенило.
       -- А винный завод здесь есть?
       Любаша на мгновенье задумалась.
       -- А это здесь при чём?
       И я выдал ей свою версию на гора.
       -- Не знаю, были дедушкины рабы слепыми или нет, но, по всей видимости, они готовили кумыс. Скифы, как любые кочевники-скотоводы, должны были знать об этом напитке. И если это так, то на лицо у нас получается обычное винно-водочное производство, и подобным образом дедушка пытался намекнуть на некое здание либо человека в то время имевшего отношение к этому производству. Стало быть, эту примету нам и следует искать.
       Кажется, я попал в точку. Любаша несколько секунд сидела с задумчивым видом, потом улыбнулась и кивнула.
       -- Может ты и прав, - и как в награду за догадливость добавила. – Не зря я тогда тебя выбрала.
       Последние слова легли мне как бальзам на душу.



Просмотров :995
Автор: Олег Велесов
Ольга Сысуева
Уважаемый Олег! Я и раньше читала это произведение. Мне оно нравится и темой, и жанром. А ещё тем. что оно о моих любимых скифах! С уважением, Ольга
оценка: 5
Злата Рапова
Замечательно, Олег! Очень интересно и необычно. А сочетание реальности и истории особенно радует. С уважением, Злата Рапова
оценка: 5
Симона Тешлер
Уже радовалась однажды этому захватывающему историко-приключенческому произведению. И всё же, Олег, не выдержала, чтобы и сейчас не дочитать до конца на сайте прозы. Хорошо бы всё же опубликовать и здесь остальное, пусть и по частям. Легко, с юмором, живые герои! Прекрасно смотрелась бы и экранизация, ярко, сценично! Спасибо! С ув. Симона
оценка: 5
Злата Рапова
Олег, а я бы с удовольствием почитала про Рим. :)


Добавить отзыв

Доступно только для зарегистрированных пользователей.